SEACONTACT

Анатолий Савченко

 

Идем в Вентспилс

(Рассказ)

1.

О том, что «Рудогорску» дадут заход на Балтику для бункеровки – старпом заикался еще полгода назад в начале рейса – уже забыли, а он не забыл. Но только в Гамбурге, когда Балтика стала фактом, завэфиром Маркович принес в кают-компанию бланк РДО. Содержание озадачило капитана, он нахмурился и перестал хлебать борщ. «А копытные почтарю?» - начальник радиостанции Маркович протянул руку для мелочи. Кают-компания с желанием грохнула, но мастер даже не улыбнулся. Не до балагана.

Команду же долгожданная определенность буквально парализовала, все валилось из рук. Уходили-то на два,  от силы – на два с половиной месяца. В Персидский залив – туда и обратно. Думали, рядовой рейс. Туда, как обычно, - тракторы «Кировец», сахар, удобрения, естественно в разных трюмах; обратно – финики, хлопок, ширпотреб, арахис, джут. Дело привычное. Но в межсезонье в Одессе грузов не наскребли, и потому до Калькутты везли ветер. А балласте сдаваться на милость муссонам – очень душевно. Побили посуду. И пошло, поехало, зацепились крепко. Из Калькутты благословили зачем в Коломбо, потом – на догрузку кокосовым маслом в Кочин, потом – в Мангалур, дальше – Красное море…

Насилу к концу марта добрались до Момбасы в Кении, и оттуда почапали вокруг Африки. У Мадагаскара «Рудогорск» восемь суток терзал циклон «Джорджетта» - голова -ноги, а перед мысом Доброй Надежди накрыла крылом «Генриетта» . Оборвало антенну, онемели и оглохли, правда, на время. Мотало нещадно, без передышек, гордые дельтовидные мачты чертили в черном небе замысловатые дуги, едва не пронзая барашки. Прочувствовали собственную мизерность сполна. Но укачиваться не положено, и потому впередсмотрящие стояли, облапив мертвой хваткой планширь, мотористы колдовали у «бурмилы», единственного спасения и надежды, штурманы пялились до рези в глазах в мигающее око радара.

2.

Из духовки Гвинейского залива попали в Гамбург и огляделись. На шпилях кирх клочья тумана – зябко после тропиков. Мальчишка в зеленой фуражке, разносчик газеты «Гамбургер тагеблатт», укугался до глаз шарфом. Холодно смотреть на него. Еще и темновато с непривычки, даже днем горят неоновые рекламы магазинов «Карштадт», «Мошкович», «С унд. А». Оглушительно молотят копры, и утробно стрекочут очередями отбойные молотки, строители открытым способом загоняют подвесную дорогу «У-банн»… под землю – такой технологический парадокс. От индустриальных шумов отвыкли.

31 апреля, наконец, выгрузили на плашкоуты арахисовые жмыхи, и первого мая с чувством отметил Международный день солидарности трудящихся.

С польского универсала «Праця» приплыли на вельботе гости: пан Радзиевский и пан Лешек, просто Лешек.

- Ваш десятитысячник, кажется, польской постройки? – озвучил формальный повод для визита пан Лешек.

Сначала, думали, поляков уполномочили.

- Пан Лешек, наверное, предсудкома? – выяснил предсудкома «Рудогорска» Сыроватко у пана Радзиевского.

- Нэт, пан Лэшек нэ прэдсудкома.

Неясность томила.

- Пан Лешек секретарь парторганизации?

- Нэт, пан Лэшек нэ сэкрэтар.

- А кто же пан Лешек?

- Пан Лэшек – алкоголик.

Когда Вентспилс снова вышел на связь, у радиорубки образовалась очередь. Посылали не только «срочные», но и «молнии», время прибытия гуляло в размашистом диапазоне: «Будем Вентспилсе четвертого утром», - писали с надеждой или – «восьмого ночью», или просто – «девятого». А впереди неблизкий путь через Северное море и Скагеррак.

«Выезжай немедленно», - настаивал самый нетерпеливый. Или: «Вылетай Киев-Рига». Другой рассудительно: «Не надо связываться самолетом надежнее поезд «Симферополь-Рига». (Выяснили про окольный маршрут через Марковича). Заказывали: «Привезли скумбрии или чируса» - «Не забудь «Одеську особливу» -  «Оставь Генку бабушкой» - «Обязательно с Оксаной».

Чемоданная зараза поразила пароход, потому капитан заморозил передачу РДО и наказал Марковича «молнии» датировать одинаково: «Приходим пятого вечером». Многоступенчатые «целую» Маркович умерил с помощью условных цифр 88, перенес РДО на общую магнитную ленту и стал ждать оказии в эфире, чтобы передать одним махом на балтийскую станцию. Когда условно стучали в дверь два длинных, два коротких, рычал: «Я имею поспать после выхты?»

Хотя не спал. Никто не спал. Кучковались в каютах и мечтали списаться, чтобы грамотно устроиться на берегу. Пока все хлебные места не забили.

Боцман от нервов бросил красить парадный трап и поставил матроса. Когда матрос заляпал краской палубу, продолжил сам и тут же опрокинул кандейку с краской. «Краску, Маркелыч, с палубы хорошо убирать коровьим говном», - заводили дракона.

К утюгу было не пробиться. Петр Петрович, шеф-повар, жаловаться на девушек, буфетчицу и дневальную: «Ничего не хотят делать. Титан утром забыли включить. Хорошо, что у меня кастрюля на плите, а то бы оставили кают-компанию и столовую без чая».

Из чайника выудил бигуди.

По подсчетам палубной общественности, рейсовый план выполнили на 108 процентов. А это грозило премией, она никому еще не мешала. Заявления на отпуск написали двадцать пять человек. Если на Балтику для подмены пришлют от силы десять душ – уже хорошо. Остальных будут  «укатывать» капитан и помполит. Помпа бы сам не прочь дать деру – ходит, курит, волнуется.

3.

Увесистой пневматической «обезьянкой» сдирает ржав чину матрос «Вторник», по жизни – Гриша Понедилок. Ржавчины поднакопилось с избытком. Мичманка лихо сдвинута на затылок, вой, треск, вибрация, шлейф пыли оседает на свежевыкрашенных кран-балках. У Марковича от воя впечатлений заныл зуб.

У Вторника это первая «обезьянка», первый рейс, первый пароход, первая запись в трудовой, первая загранка. Премьера в комплексе. Но чтобы там ни было, теперь Вторник – матрос, никто не спорит. Хотя у Кейптауна, где Столовая гора и Лайонс-Хэд качались за бортом, чуть не потопил пароход. С кем не бывает?

Вторник стоял на руле, а наперерез метнулся катер, нарядный и высокий, как комод. Возможно, хотели сфотографировать «Рудогорск». Лихачи!

- Перейти с авторулевого на ручное управление! – среагировал капитан.

- Есть перейти с авторулевого на ручное управление! – продублировал команду Вторник-Понедельник… И вырвал с мясом рукоятку-тумблер. При этом с переляку сдвинул индикатор. Потом угнездил тумблер на штатное место и еще раз повернул. И не сказал. Хотя носик тумблера теперь находился напротив положения «ручное», фактически ручное рулевое управление так и не включилось. Неуправляемый пароход в десять тысяч тонн шел на сближение со скоростным комодом. Разобрались в Гришиных действиях только через несколько дней, а в тот момент решили, что отказало рулевое. Бледный электромеханик прилежно, как нашкодивший двоечник, вылупился на шкалу омертвевшего прибора. Когда белый комод промчался в десятке метров от борта, старпом показал фронцам кулак.

Пришлось стопорить машину и давать «Полный назад». Вивторок вечером в красном уголке «на полном серьезе» излагал свою версию. С его точки зрения все произошло исключительно из-за мичманки. Наладившись на вахту, забыл моряцкий капелюх и вернулся. «Нэ хотив, алэ всэ ж повэрнувся, - оправдывался он. – Тому и сталася уся ця рахуба!».

4.

В последнюю ночь перед Вентспилсом никто не спал, так что от взрыва с коек не посыпалось. Думали, на мину напоролись  - последняя ночь перед приходом, и вдруг нашли сорванную с мин-рипов мину. Как говориться, нашли свое еврейское счастье.

Галина, дневальная, выскочила на боут – дек в спасательном нагруднике и с двумя чемоданами. Четвертый механик вылез в саже из капов- световых люков – и бубния зомбировано: «Все нормально! Все нормально!».

Что ж нормального, когда в котле произошел отрыв пламени? Но скликать собрание или профгруппу для инквизиции было некогда. С рассветом штурманы «зацепились» за берег, и «Рудогорск» проник в устье речки.

Объяснения с таможенниками тоже как зубная боль. «С чего начинается Родина?..». Со шмона в твоем рундуке. Прибалты глянули на декларации и схватились за голову. Пестрая география скитаний: Момбаса, Калькутта, Кочин, Лас-Пальмас… еще больше запутала ситуацию. Ставили в пример своих, дескать, на них, дисциплинированных, надо равняться. Суда рижской приписки отлучаются из порта на неделю, ну на две, и, естественно, водоплавающий привозит по одной заграничной шмотке: один парик или один блок колготок. Когда им объяснили, что за шесть месяцев логично привезти пять-шесть мужских пальто и столько же женских, они заскучали. Считали, что перебор.

Из-за суматохи и неувязок помполит не узнал родную жену. Старпом  сказал помпе: «Твоя приехала!». А он со спины не узнал – близких до окончания досмотра таможенники рассадили спиной к выходу. Таков ритуал. Уразумел только, когда увидел, что капитанша, Елена Григорьевна, покатывается рядом с его Валей со смеху. Присмотрелся: Валя из шатенки превратилась в яркую блондинку и похудела.

К вечеру, наконец, добилась разрешения Москвы на отпуск в Вентспилсе двести тонн флотского мазута, смазочных масел и питьевой воды. Хорошо, что много топлива, значит, стоянка до утра обеспечена. А там и больше выгорит, пока определятся по следующему рейсу.

Когда таможенники ушли, вздохнули, точнее, выдохнули. Куда теперь деваться? В порту мелкий противный дождик моросит. Только гранитному человеку дождик нипочем. Усищи с полметра. На постаменте высечено только одно слово: «FABRICIUS». Кавалер четырех орденов Красного Знамени Фабрициус погиб в Сочи, спасая женщин и детей из аварийного гидросамолета. Почему в Сочи? Возможно, отдыхал в санатории. Одесский пароход «Фабрициус» был торпедирован у мыса Утриш по Анапой и тоже погиб. Кочегары не спаслись. Капитана Григора контузило.

5.

Городок небольшой, деться особенно некуда. Встретилась, как обычно и случается в морской практике, в тамошнем ресторане. Ресторан в новом приличном здании, и название понятное, современное – «Космос». Как в Ильичевске. Тепло, сухо и уютно. «Лудзу пе гальда!» - приветствует официантки и развешивают для сушки открытие зонты гостей.

Пять семей, в том числе и помполита с Валей, усадили за общий длинный стол. За угловым столиком помполит засек Вторника с мотористами Васей Жотузенко и Стасиком Ореховским. И здесь мотористам никуда не деться от начальства.

Пока комиссар вел наружное наблюдение, на столе появилась «Кристалл» и «Рижский  бальзам». На подиуме настраивали инструменты музыканты. Возле столика мотористов началось движение – местные мельтешили, наверное, перекупщики. Вторник – зеленка, хорошо, что к моторменам примкнул. Они не пацаны, постоять за себя могут. И ветераны, можно сказать, ровесники парохода: «Рудогорску» тоже пять лет. Пришли на «Рудогорск» в кирзовых сапогах из одной танковой части. Сначала над кирзачами подтрунивали, но они не спускали никому, и подначки прекратились. Танкисты быстро освоили хозяйство, двигатели, механизмы, а в казуистике трубопроводов и клапанах разбирались с закрытыми глазами, «дедушка» даже «рацухи» на них оформлял.

«Как бы латыши наших не зацепили, - говорит помпей второй механик. – Он знаком с местными нравами не понаслышке, бывал. – Могут приревновать к своим феминам, которые, кстати, слабы на передок, и разукрасят. Как здрасьте».

Вторника оглушает музыка и рижский бальзам. Гриша Вторник, конечно, теля, но комиссар все-таки надеется на танкистов. Они могут до утра протанцевать, а потом вахту отстоять, как положено. Жениться, правда, не спешат, хотя обоим за двадцать пять.  И к кому ревновать? К столу танкистов уже барышни чалятся. Далеко не девушки, пожалуй, на десяток лет постарше. На хрена Вторник в эту канитель затесался? Тосты нарушила размолвка капитана с женой.

- А по-моему, хватит,  - сказала категорично Елена Григорьевна.

- Что-то я не пойму, кто здесь Рабинович? – отреагировал второй помощник.

Не засмеялись. Нельзя было хохмить. Когда капитан с женой пошли в туалет, помполит заметил второму:

- Теперь, Флорианыч, суши сухари.

После курляндского супа с сухарями и сбитыми сливками помполиту напомнила о себе печень. Отвыкла от впечатлений.

6.

Помполит, хотя и устал, но к вахте проснулся.

- Алексеич, без пятнадцати! – напомнил впередбудящий матрос Шерстюк.

- Слышу, встаю, - ответил помпа, чтобы покемарить полторы минуты, которые ничего не дают.

Валя спала в неудобной позе, уронила подушку, но будить не стал. Выглянул в иллюминатор. Отраженные от воды блики нащупали стеньги, лихо наклоненную трубу, сферические кольца радиопеленгатора. Между надстройкой и фальшбортом лежали замызганные гофрированные шланги, значит, с берега продолжает поступать топливо. Долговязый рабочий в национальной узкой фуражонке-малокозырке, супервайзер, наверное, лопотал другому латышу в комбинезоне: «Крева пуйка, блядь… И дальше с темпераментом. – Крева пуйка русский мальчишка». Помпа насторожился.

- Алексеич,  - сообщил Шерстюк, - Гриша Понедилок в больнице. В диспетчерской там сидят… Которые его спасали…

В диспетчерской никого. На рампе его сам остановил парнишка в школьной фуражке, тулья голубая с розовой окантовкой. Чем-то напоминает Гришу Понедилка, только, пожалуй, покряжистее. При гимназисте – «скво»: нехудая скуластая спутница в таком же гимназическом капоре. Белый плащик нараспашку, нос и щечки от возбуждения порозовели.

- Где Гриша? – берет латышку в оборот помполит.

 - Нелайме… слимниица… *Поехали…

Разговор на полупальцах. Девушка изучает помпу большими серыми глазами и продолжает по-русски:

- Это было нехорошо. Двое на одного. Да и женщина, что была с Гришей, помогала тем. Я сначала просила Юргиса не вмешиваться. Я их знаю, и они меня знают. У них могли быть ножи. Но Юргис не мог… И я сказал: «Иди!». Они трусы, убежали. Мы тогда Гришу взяли и принесли сюда, по документам нашли. Такси совсем не было.

- Что с ним?

- Кастет, - Юргис коснулся своего лба.

Помполит замечает, что рукав плаща парня надорван, а левое ухо с малиновым оттенком.

- Юргис работает по первому разряду, - рекомендует гимназистка. – Бокс.

- Ей теперь плохо, - говорит Юргис. – Ее знают эти…

- Все равно теперь, - обрывает барышня. – Нельзя было им позволять.

- Спасибо, - помполит хотел пожать ей ручку. – Как вас зовут?

 - Зельма, - ответила, но руки не подала. Потом заметила, что комиссар не отпускает свою, добавила:

- Женя, по-русски.

- Улыбнулась.

7.

Гриша пришел на судно вечером. На лоб и переносицу ему поставили скобки. Судовой врач Шацкий не хотел давать разрешение на его выход в рейс. А вдруг осложнение? А с другой стороны, куда деваться матросу? Парнишка остался без гроша: зарплата за шесть месяцев и приличное нейлоновое пальто исчезли прошлой ночью.

Вася Мотузенко и Стасик Ореховский не поднимали глаз. Стасик признался, что заметил в ресторане, как помполит на них поглядывал. Он понимал, что Гришу нельзя оставлять одного, но Вторник, оказывается, им нагрубил, сказал, что няньки не требуется.

«Рудогорск» простоял еще двое суток, пока ждали вказивок. Перед отходом Юргис звонил помполиту, справлялся о Грише.

- Порядок,  - ответил комиссар. – Идем на Кубу. Как у тебя?

- Порядок, - так же жестко, по-мужски ответил спаситель.

- Поцелуй Женю, - помполит вставил трубку в зажимы.

Проводили на вокзал близких и снялись в очередной рейс.

Снова безразмерный.

Матрос Ткаченко рихтовал двухкилогроммовой кувалдой-«понедельником» леер, погнутый в Момбасе при навале. «Инструмент имени тебя», - сказал Ткаченко Понедилку с уважеинем.

Гриша Понедилок с перевязанной головой стоял у штурвала. После конфуза у мыса Доброй Надежды ему снова доверили руль и манипуляторы. Добро дал капитан, у которого после отъезда жены поднялось настроение. Маркович принес ему РДО прямо на мостик: «Скучаю, милый. Жду. Дети здоровы. Твоя Ляля».

Сосну у лоцманской станции нещадно гнуло, ветер срывал барашки. «Рудогорск» ходко выползал их устья Венты, чтобы надолго подставить ветру высокий борт.